МОЛИТВЫ ПЕТЫ, А ТОЛКУ НЕТУ
Не говори, что к небесам
Не говори, что к небесам
Твоя молитва не доходна;
Верь, как душистый фимиам,
Она Создателю угодна.
Когда ты молишься, не трать
Излишних слов; но всей душою
Старайся с верой сознавать,
Что слышит Он, что Он с тобою.
Что для Него слова? - О чем,
Счастливый сердцем иль скорбящий,
Ты ни помыслил бы, - о том,
Ужель не ведает Всезрящий?
Любовь к Творцу в душе твоей
Горела б только неизменно,
Как пред иконою священной
Лампады теплится елей.
Романов К.К.
ЧУДО В ПЕРЬЯХ
Позвонила мне знакомая по храму преподавательница английского языка и попросила купить лекарство: «Такая ангина, что в лежку лежу». Привезла я ей из аптеки все необходимое и, приготовив обед, предложила:
- Давай почитаем акафист великомученику Пантелеимону?
- Не хочу я молиться твоему Пантелеимону и даже слышать о нем не хочу! - залилась вдруг слезами болящая.
Взрыв отчаяния был невероятный, а стояло за ним вот что.
Как раз в эти дни в Москву привезли с Афона мощи святого великомученика Пантелеимона.
И когда однокурсница «англичанки» исцелилась у мощей, преподавательница в восторге решила - с ней тоже произойдет чудо исцеления, а болезней там был букет.
В очереди к святым мощам тогда стояли, бывало, сутками.
Но преподавательница дважды побывала у мощей, выстояв часов по двенадцать.
Ожидание чуда было столь напряженным, что, несмотря на простуду, она встала в очередь третий раз.
И тут ее подвела педагогическая привычка «сеять разумное, доброе, вечное».
Привычка, надо сказать, была въедливой.
Говорит, например, один браток другому братку:
- Децл, блин, это ва-аще!
- Деточка, - корректирует его речь преподавательница, - употребление арготизмов - это...
- Это, мамань, - перебивает ее деточка и крутит пальчиком у виска, - тихо шифером шурша, крыша едет не спеша.
То же самое в храме.
Стоит кому-то начать перешептываться, как она на весь храм: «Положу хранение устам моим!» Да так громко, что батюшка вздрагивает в алтаре.
Вот и теперь, увидев как тощие юные нахалы протиснулись между прутьями церковной ограды и устремились без очереди в храм, она тоже протиснулась в эту дырку исключительно с целью вразумить молодежь.
И надо же было такому случиться, чтобы именно ее взял за шиворот милиционер и вытолкал обратно в дырку со словами:
- Старая бабка, а лезешь без очереди? Ничего святого у людей уже нет!
- Это я «старая»? Я «бабка»? - всхлипывала преподавательница, воспринявшая свой выход на пенсию как выход жизни в утиль.
Словом, ждала она чудо исцеления, а вместо этого - «чудо в перьях». Посочувствовала я скорбящей да и рассталась с нею на год.
А через год до меня дошел слух, что наша «англичанка» уже не ходит в храм, но шагает с красным знаменем в колонне экстремалов.
Слуху я не поверила, зная преподавательницу как яркую демократку.
Но когда случилось навестить ее, то обнаружила - в прихожей стоял флаг, а в квартире стоял такой запах, что я, не выдержав, спросила:
- Чем это пахнет?
- Весь цивилизованный мир, - сказала она надменно, - исцеляется теперь уриной. Я лично пью мочу ежедневно и тебе советую для расшлаковки.
- Ну, да, - привела я ей тут слова знакомого батюшки, - пить мочу, а калом закусывать.
- А знает твой деревенский батюшка, - сказала она с чувством превосходства, - о мировых достижениях фекалотерапии?
Оказывается, в мировом сообществе, уже и закусывали из унитаза.
Не буду приводить ее дальнейший монолог о «светлых» энергиях, простите, дерьма.
Скажу лишь, что я позорно бежала с поля брани под победный клич педагога:
- Ты еще придешь ко мне поучиться!
Потом я действительно пришла к ней в больницу.
После «лечения» уриной она попала в реанимацию в тяжелейшем состоянии, и ее с трудом вытащил с того света одаренный врач.
Он же назначил ей эффективное лечение. А, главное, при больнице был храм, где она в слезах покаяния вернулась к Богу, исповедалась и причастилась.
Началось исцеление души и тела. И мне было дано воистину поучиться великой заповеди Божией, что нельзя никого осуждать.
Один Господь знает, что в душе человека. А душа ее до поры блуждала впотьмах. Проработала она «англичанкой», а оказалась прирожденной сестрой милосердия, оставшейся после выписки работать в больнице во славу Христа. Здесь высветлилось все, что раздражалось прежде: жар души, неутомимость и способность виснуть над каждой «деточкой», опекая ее в скорбях.
Больные ее очень любят. И однажды мне даже показалось, что призвание сестры милосердия открылось в ней по молитвам святого великомученика и целителя Пантелеимона. Сказала об этом знакомой, а она вздохнула:
- Если бы так! Стыдно признаться, но до сих пор боюсь молиться великомученику Пантелеимону.
Сколько же молебнов я ему тогда отслужила, а после этого камнем рухнула вниз.
Нет, так разбиваться и падать страшно!
Переубеждала я знакомую, переубеждала, а совесть между тем обличала меня.
Разве не было в моей жизни периода, когда я боялась молиться Преподобному Сергию Радонежскому?
И разве редки те искушения, когда кто-то с горечью говорит: «Молитвы петы, а толку нету»? это часть православной жизни, и вот несколько рассказов о том.
О БОЛЕЗНЯХ ИСЦЕЛЕННЫХ И НЕИСЦЕЛЕННЫХ
История с Преподобным Сергием Радонежским случилась в те времена, когда я работала спецкорром «Комсомольской правды», а в соседнем отделе работал молодой журналист Юрий, ставший впоследствии отцом пятерых детей.
Но тогда у него родилась дочка Анечка, вскоре после рождения приговоренная врачами к смерти.
Девочку поместили в «Кремлевку», зарубежные собкорры присылали лекарства, но все это лишь продлевало агонию.
У журналистов свои способы борьбы. И Юрий с просьбой о помощи рассылал по редакциям разных стран фотографии семимесячной Анечки, на которые было больно смотреть.
Тело младенца представляло собой кровоточащий кусок мясо без кожи. Кости были желеобразными. Не тело, а жидкое яйцо без скорлупы.
Медсестры даже боялись взять девочку на руки, и перепеленать Анечку могла только глубоко верующая жена Юрия.
Вот и расходились по всему миру фотографии, с которых смотрели с мольбой огромные страдающие глаза ребенка.
- Зря вы себя мучаете, - убеждали Юрия врачи. - Болезнь неизлечима.
Но Юрий, как радист погибающего судна, отчаянно посылал в пространство сигналы «SOS»: «Спасите Анечку! Откликнетесь, кто может помочь!»
Откликнулась женщина-профессор из Америки, специалист мировой величины.
Она прилетела в Москву всего на пару часов специально для осмотра Анечки. Осмотрела и тут же улетела обратно, сказав на прощание ошеломленному отцу:
- Готовьте жену - девочка этой ночью умрет. Простите нас, но медицина безсильна, и спасти ее может лишь чудо Божие.
Сообщить жене этот смертный приговор Юрий не смог и в ужасе бежал в Троице-Сергиеву лавру.
Как и многие из нас, он был тогда неверующим. Молиться Юрий не умел, но стоял весь день у раки Преподобного Сергия и плакал, плакал и плакал. Домой он вернулся уже за полночь, когда жена уже спала.
А на рассвете, стараясь не разбудить мужа, жена уехала в больницу перепеленать Анечку.
О дальнейшем рассказывала она сама:
- Подошла я к дочке и испугалась - Анечка какая-то необычная. Я скорее к врачу: «Доктор, посмотрите Анечку. С ней что-то происходит». Врач наклонился к Анечке и вдруг как побежит в ординаторскую!
Я обомлела. А из ординаторской уже бегут, что есть мочи, врачи и медсестры и топочут, как стадо слонов. Окружили Анечку и стоят молча. А я гляжу и глазам своим не верю - у Анечки появилась кожа, а кости были уже твердыми.
Так, по молитвам Преподобного Сергия Радонежского свершилось чудо исцеления.
Юрий после этого крестился и ушел из редакции. А я лишь только после крещения поехала в Троице-Сергиеву лавру, умоляя о помощи Преподобного Сергия Радонежского.
- Креститься, - услышала я перед крещением слова митрополита Антония (Блума), - это все равно, что войти в клетку с тиграми. Услышала и не поверила.
А после крещения обнаружилось - «тигры» жили в моей семье. Стоило зажечь лампадку и начать кропить дом святой водой, как на меня восставали: «Что за мракобесие? Прекрати!»
Сын веровал только в компьютеры и медитировал по системе йоги.
Папа доверчиво «лечился» у Кашпировского. А мама обидчиво заявляла, что верует в Бога больше всех нас, но тут же срывала с себя крест.
Разлад в семье я переживала так болезненно, что уже в слезах умоляла Преподобного Сергия помочь обращению моих родных. Молебнов у его святых мощей я отслужила немало и, памятуя о чуде с Анечкой, ожидала - Преподобный поможет и мне.
Теперь я знаю, что ожидание чуда «по требованию» идет от горделивого желания повелевать Небесами.
Но знаю и другое - молитва дарует такое утешение, и скорби вроде бы все те же, а в душе тишина и мир.
Но на молебнах Преподобному Сергию почему-то сжималось сердце, и было чувство - надвигается гроза, и вот-вот грянет гром.
Гром действительно грянул. И через какое же мученичество приходили потом к Богу мои родные!
Сын пришел в Церковь, уже тяжело заболев. А потом умирал от рака крови мой папа, сказав перед смертью: «Дочка, купи нам с мамой дом возле Оптиной. Я хочу приехать туда навсегда». Не успел приехать - умер.
Слава Богу, что мама успела переехать в Оптину еще в начале болезни и ходила здесь в церковь причащаться. А потом она слегла на долгие годы, утратив речь и, казалось, разум.
Знакомые иеромонахи причащали маму на дому.
А перед смертью пришел незнакомый священник и отказался ее причащать:
- Она же не понимает уже ничего. Вдруг отторгнет Причастие?
Мама не вставала уже несколько лет, а из разбухших от водянки ног сочилась кровь.
Но тут она умоляюще сложила руки для причастия и из последних сил встала на свои шаткие кровоточивые ноги.
- Вы сидите, сидите! - испугался священник и, причастив маму, сказал. - Да, такого благоговения я давно не видел.
Может, это и есть награда за нестерпимую, долгую мамину боль? Уже после смерти моих очень стареньких родителей один знакомый спросил:
- А ты согласилась бы снова вымаливать веру для родных, если бы знала, какое мученичество впереди?
- Да, - ответила я, не колеблясь.
И все же крест оказался таким тяжелым, что я изнемогала под его тяжестью.
От страданий родных разрывалось сердце, и я выматывалась уже чисто физически, поспешая из больницы в больницу. Раньше моим тылом были родители.
А теперь наступила та пора одиночества, когда семь фронтов - ни одного тыла, и нет права на передых.
Однажды уже в отчаянной надежде на помощь я поехала из больницы к Преподобному Сергию Радонежскому. И вдруг расплакалась на молебне:
Ты велик, авва Сергий, - жаловалась я святому, - но я усталая одинокая женщина. Я одна, одна и некому помочь!
После этого случая ездить к Преподобному я уже избегала.
УЧЕНИКИ
Зашли однажды ко мне почаевничать протоиерей с дьяконом.
За чаем разговор зашел о «младостарчестве», и протоиерей с возмущением рассказал, как у них в епархии один такой «младостарец» благословил уйти в монастырь мать, бросившую на мужа малютку-дочь.
С «младостарчества» разговор перешел на другие недочеты священства, и протоиерей вдруг обратился ко мне:
- А вы что молчите?
- Простите, батюшка, - ответила я честно, - но мне знакомы лишь отцы такой высокой духовной жизни, что я готова целовать их след на земле.
- Да вы романтик! - развеселился протоиерей. - А ну, приотверзите нам двери рая и расскажите об ангелах в наших рядах.
Я назвала имя своего духовника и имена тех, у кого окормлялась по благословению батюшки в последние двенадцать лет.
- Как же вы правы, - воскликнул протоиерей, - есть, есть на земле подвижники! Но как, простите, вы вышли на них?
А никак не выходила и не сумела бы выйти, ибо пришла в Церковь в состоянии такой дремучести, что подвижника от не подвижника не могла бы отличить.
От одиночества я напрашивалась в духовные чада к любому первому встречному батюшке, но все отцы отказали мне.
И тогда я стала действовать как та рябая невеста-перестарок, что не заглядывается уже на видных женихов, но ищет себе в пару для жизни хоть захудалого простеца.
Самыми большими «простецами» оказались старцы, которых я в ту пору не отличала от старичков.
Понравились мне старцы прежде всего своей «многогрешностью».
И если батюшки сильно ругали меня за грехи, то старец говорил:
- Да, опять мы с вами упали в лужу.
Приятно все-таки оказаться в одной луже со старцем. И я бегала от одного старца к другому, радуясь, что привечают. Однажды эту беготню присек архимандрит Иоанн (Крестьянкин), сказав:
- У двух врачей лечиться - залечат. Надо обращаться к своему духовному отцу.
- Я бы рада, батюшка, но у нас с сыном нет духовного отца.
- Как это нет? У вас есть духовных отец - старец Адриан.
Мы с сыном тут же к старцу:
- Батюшка, архимандрит Иоанн говорит, что вы наш духовных отец.
- Да-да, вы мои чада. А вы разве не знали?
Только годы спустя понимается, какая это великая милость Божия, что Господь, видя мое неразумие, не дал мне выбирать самой духовного отца, но выбрал его Сам. А потом уже батюшка выбирал за меня, назначая, к кому обращаться в таком-то монастыре и в Москве. Тайна этого выбора была сокрыта от меня до поры. Но вела я недавно занятие в воскресной школе, и мне задали вопрос:
- Есть ли подвижники в наши дни?
- Есть, - ответила я, начав рассказывать биографии тех, кого знала лично.
И вдруг похолодела, вспомнив, как возроптала когда-то у мощей преподобного Сергия Радонежского: почему он не помогает мне? А помощь шла и какая! Все мои старцы и духовники были учениками преподобного Сергия - пострижениками его Лавры или воспитанниками его семинарии.
Архимандрит Кирилл (Павлов), во многом определивший для меня выбор пути, - это духовник Троице-Сергиевой лавры. Архимандрит Адриан (Кирсанов) тридцать лет подвизался в лавре Преподобного.
Архимандрит Иоанн (Крестьянкин) тоже постриженик Преподобного Сергия и начинал свой монашеский путь в Троице-Сергиевой лавре. В покаянии я перебирала в памяти другие имена и дивилась открытию: саамы трудные годы я прожила под опекой Сергиевых учеников. О, авва Сергий, велика твоя милость, что не оставил меня в скорбях!
Еще при жизни Преподобному Сергию Радонежскому дано было откровение о будущем. В сиянии света среди ночи он увидел множество птиц. И некий голос сказал: «Так же, как виденные тобою стаи птиц, будут многочисленны твои ученики, и после тебя они не оскудеют, если только захотят последовать твоим стопам».
Есть на земле и иные ученики Преподобного Сергия, меченные особой метой.
Не верьте своим глазам, когда увидите их в шитых золотом рясах и раздающими как бы от богатства щедрую материальную помощь сиротам и болящим. Это нищие аскеты, у которых нет и рубля. Вспоминается простое - мы отправляем батюшку в больницу.
Накануне вечером его келейница бегала по домам, собирала рубли, ибо отправить батюшку на лечение не на что. Наутро начинается процедура проводов в больницу. Батюшка садится в машину, а мы стоим с пакетами наготове. Отдавать их батюшке нельзя - он тут же все раздаст. А келейница едва не плачет - с таким трудом собрала деньги на дорогу, но явились к батюшке спозаранку беженцы - и ни копейки теперь нет. Наконец, машина трогается, и мы бежим рядом с машиной, вбрасывая в нее пакеты. А вдогонку машине несется слезный женский вопль:
- Батюшка, муж умер! Четверо детей! Голодаем!
И из машины тут же летят пакеты к ногам страдалицы. Но и это учтено. При выезде из монастыря стоит на дорогу юный быстроногий бегун с пакетом, в котором приготовлено «НЗ»: деньги на поезд, отарная картошка, хлеб, огурцы. Бегун легко развивает скорость, нагоняя машину и вбрасывая в нее уже последний пакет.
Ученики Преподобного не могут иначе. Такой у них игумен авва Сергий, печальник всея Руси.
БЛАГОДАРИ БОГА!
Хвала Воскресшему
Хвалите Господа с небес
И пойте непрестанно:
Исполнен мир Его чудес
И славой несказанной.
Хвалите сонм Бесплотных сил
И ангельские лики:
Из мрака скорбного могил
Свет воссиял великий.
Хвалите Господа с небес,
Холмы, утесы, горы!
Осанна! Смерти страх исчез,
Светлеют наши взоры.
Хвалите Бога, моря даль
И океан безбрежный!
Да смолкнут вякая печаль
И ропот безнадежный!
Хвалите Господа с небес
И славьте, человеки!
Воскрес Христос! Христос Воскрес!
И смерть попрал навеки!
великий князь Романов К.К.
«Вера есть удел благодарных!, - писал святитель Иоанн Златоуст. И в трудную минуту наш батюшка советует:
- Благодари Бога!
Словом, когда становится невмоготу, мы, батюшкины чада, идем заказывать благодарственный молебен Спасителю, усматривая в скорбях промысл Божий.
Промысл Божий неведом нам до поры. И вот какую историю рассказала мне паломница из Сибири, родившаяся на западной Украине в приграничном селе:
«Родители мои были глубоко верующими православными людьми, и в семье было пятеро детей.
За веру тогда преследовали. И перед самой Великой Отечественной войной нашу семью и других православных затолкали прикладами в эшелон и выслали по этапу в Сибирь.
На этапе заболела и умерла мама. А потом нас высадили в голой степи, где возводился металлургический завод. Жить было негде - рыли землянки, а ели лепешки из лебеды. В дожди вода в землянке по колено, и папа надорвался, построив нам дом. Перевез нас в дом, перекрестился и умер.
И остались мы мал-мала-меньше, а я старшенькая была.
Помню, пришел участковый с комиссией, чтобы отправить младших в детдом. А я ребятишек заслонила и на комиссию в голос кричу:
- Не отдам детей. Сама подниму!
В 14 лет пошла на завод и сорок лет отработала в аду и грохоте. Всех четверых в институтах выучила да осталась сама без семьи. А жених был желанный и в любви объяснялся, но не решился с четверыми меня замуж взять.
Я в слезовую - исхожу слезами, и на Господа в гневе ропщу. Да как же Он допустил, чтобы нас с родины выслали и не помиловал даже детей? Уж как мои родители на коленях молились: «Господи, Господи, помилуй деточек! Сохрани их, Господи, и спаси!»
Отреклась я от Бога и вступила в партию. Даже парторгом завода была. И вдруг посылают меня в командировку на Украину и как раз в родные места.
Прилетела я в мое село на крыльях радости, а там чистое поле - безлюдье. Не понимаю - где же село?
Я в соседнюю деревню, а там старушки рассказывают:
- Немцы танками твое село с землею выровняли, и не осталось в живых никого. Видно, помиловал Господь православных, если увел вас от смерти в Сибирь.
Экое диво, что вас пятеро выжило да все в люди вышли, и продлился ваш род!
Положила я тогда на стол партбилет в райкоме и в покаянии в Церковь пришла. С тех пор работаю на послушании в храме и прошусь в монастырь, чтобы грех свой искупить».
- Замечайте события вашей жизни, - говорил преподобный Варсонофий Оптинский. - Во всем есть глубокий смысл. Сейчас они вам непонятны, а впоследствии многое откроется.
Прошлое, действительно, порою так переосмысливается, что становится для человека открытием. Так было с паломницей из Сибири, и так было с моим папой-сибиряком, открывшим для себя заново родословную нашей семьи.
ЗАБЫТАЯ ВЕРЕВКА
Человек встроен Господом в историю и без понимания исторического смысла событий легко становится добычей самых низкий политических страстей.
Мой папа инстинктивно чувствовал это и всю жизнь создавал фотоисторию семьи.
Все большие семейные сборы включали в себя празднично-принудительный ритуал - мы обязательно фотографируемся, а потом любуемся фотодостижениями семьи: вот мы на фоне новой машины, а вот в процессе поедания шашлыков.
Молодежь от фотолетописи шашлыков томилась и по-хитрому убегала из дома якобы на коллоквиум в университет.
Об исторических корнях нашего рода я знала то немногое, что по линии отца мы из обрусевших украинцев, переселившихся в Сибирь уже два века назад. Родовая отцовская фамилия Деревянко русифицировалась в Деревянкиных, и ничего украинского в нашей семье не было.
Правда, мама порой в сердцах говорила папе:
- Ну, хохол упрямый!
- Это вы чалдоны, а я русский человек! - отвечал боевито папа.
Но один случай перевернул его сознание. Однажды папа пошел на перекличку очередников, стоявших за дефицитом в очереди по списку. И, когда выкликнули его фамилию, кто-то крикнул в толпе:
- Гей, Деревянко, выдь сюда!
Папа вышел и обомлел при виде генетического чуда - перед ним стоял, казалось, его брат-близнец, и они смотрели друг на друга, как зеркало в зеркало. А «близнец» уже восторженно кричал кому-то:
- Гей, Грицько, Опанас, побачьте - нашего Деревянку нашел!
Ка понимается теперь, папа был человеком внутренне одиноким, но в объятиях этих Грицько и Опанасов вдруг растаяло его сердце. Папа у нас даже пива не пьет, но теперь он сидел на траве с новоявленными братьями и поднимал с ними тосты за «щиру ридну Украину» и - ура! - «самостийную».
«Самостийники» тискали папу в объятьях и от всего сердца жалели его:
- Сашко, родной ты наш Деревянко! Да як же ты в пленение к москалям попав?
В общем, дома потом папа объявил смущенно:
- Я, кх-м, украинец.
- Таки знала - хохол! - ахнула мама.
- Папа, - спросил я, - а ты хоть слово по-украински знаешь?
- Знаю. Кот - это «кит». Мне главное разобраться, да как же я к москалям попал?
С папой не соскучишься. Но на моей родине в Сибири так много обрусевших украинцев, будто свершилось некогда великое переселение народов. Особенно это бросается в глаза, когда едешь на машине по южному Забайкалью, где тянутся вдоль трассы сибирские села с глухими высокими заборами из бревен и массивными воротами под кабланом.
И вдруг возникают на пути веселые селенья чисто украинского вида - беленые хатки с мальвами на палисаднике. На обед в такой хатке вам подадут галушки в сметане, вареники с вишнями и знаменитый украинский борщ. По утверждению этнографов, национальность дольше всего сохраняется в пристрастии к национальной кухне. Но украинского языка в этих хатках не знают, считают себя русскими, а на вопрос «можно войти?» отвечают чисто по-сибирски: «Ну!»
Тайна сибирских украинцев не давала мне покоя. Ведь не побегут же люди добровольно с родины в Сибирь. Но о причинах исторической трагедии, обусловившей массовый исход с Украины, нынешние потомки переселенцев смутно помнили одно:
- Из-за веревки ушли.
Мол, напали на Украину некие захватчики и вешали в колодцах на веревке детей.
- Кто вешал? - спрашиваю.
- Фашисты.
Такие объяснения, да еще со ссылкой на фашистский рейх казались недостоверными, тем более, что демографическая статистика свидетельствует - полная утрата языка происходит лишь в третьем-четвертом поколении переселенцев, а, стало быть, исход с Украины свершился минимум три века назад.
Словом, я считала байки про веревку местным фольклором, пока этнограф с Украины не пояснил: рассказы про веревку - историческая правда, и при насильственном обращении украинцев в унию был действительно массовый исход. Обращали же в унию так.
Спускали на веревке в колодец младенца и ставили родителям условие: или они принимают унию, или ребенка утопят. Украинцы в вере народ горячий и готовы были за Православие насмерть стоять. Но одно дело - самому принять мученический венец, и совсем другое дело - мученичество ребенка.
Вот тогда и побежали украинцы в Сибирь.
Здесь они забыли родной язык, позабыв потом веру отцов, и запомнили только веревку, на которой захватчики вешали детей. А мне вспоминается, как умирал мой папа и даже перед смертью, приникнув к транзистору, слушал новости с Украины. Ни кровиночки уже в лице, а все печалится о своей милой родине:
- У нас на Украине опять плохо.
- Да, - говорю, - вот опять униаты...
- Детский подход! - перебивает папа, кадровый военный и подполковник в отставке, по-своему четко понимающий расстановку сил. - Униаты, демократы, аты-баты - это всего лишь камуфляж для агрессии, а люди с родины опять побегут.
С Украины тогда, действительно, бежало немало народа. Уезжали на заработки в Россию или семьями переселялись сюда. Помню, как приехал в Оптину пустынь автобус паломников с Украины во главе с протоиереем Александром. Из какой они были епархии, не знаю.
Но запомнилась проповедь отца Александра, в которой он рассказывал о том, что замалчивалось в газетах:
- Нас убивают за православную веру, внедряя унию, и мы приехали сюда укрепиться, чтобы принять, если надо, мученичество за Христа.
В соборе стояла звенящая тишина, а батюшка рассказывал, как захватывают православные храмы.
К церкви подъезжают автобусы с пьяными автоматчиками, и те врываются в храм, круша прикладами ребра священнику с прихожанами.
Алтарь они обязательно оскверняют, справляя здесь нужду или загасив сигареты о престол.
Проповедник называл имена священников, убитых в алтаре или скончавшихся потом в больнице от ран. Семинарию же, рассказывал батюшка, громили так - хватали за руки, за ноги семинаристов и, раскачав, выбрасывали со второго этажа спинами об асфальт.
А потом начался штурм епархиального дома.
Молодого священника, преградившего вход к владыке, выволокли во двор и забили насмерть.
Как отчаянно кричала мать священника, пытаясь прикрыть сына своим телом!
- Мы позвонили в милицию, умоляя предотвратить убийство, - рассказывал отец Александр. - А из милиции с хохотом отвечают: «Вот когда убьют, приедем полюбоваться на труп».
Не желая напрасных жертв, владыка хотел выйти к погромщикам.
Но верующие стеной преградили дорогу:
- Владыка, убьют пастыря, рассеются овцы.
Забаррикадировавшись в комнате верхнего этажа, они молились вместе с владыкой.
Автоматчики уже крушили прикладами дверь, когда одна женщина сказала:
- Владыко, у меня есть молитва преподобному Амвросию Оптинскому. Благословите читать.
Они опустились на колени, умоляя о помощи преподобного Амвросия Оптинского.
И вдруг удивились - за дверью была тишина. Они выглянули в окно и увидели, как автоматчики, будто гонимые страхом, в панике бегут к автобусу. Один споткнулся, рассыпав доллары.
А, приглядевшись, они увидели, как и другие на бегу рассовывают доллары по карманам.
- Вот почему, - закончил свою проповедь отец Александр, - мы приехали к мощам преподобного Амвросия Оптинского, заступника и защитника православных христиан.
После проповеди ко мне подошла одна из прихожанок отца Александра.
Подала сверток с рушником и варежками и сказала по-украински певуче:
- Прими, будь ласка, на помин души.
- А кого поминать?
- Та меня, Марию?
- Как тебя, ты ведь живая?
- Да убивают же нас за Христа. Вдруг всех забьют, а ты помянешь.
Шел 1992 год. Готовилась к смерти украинка Мария, и по-сибирски спокойно умирал в больнице мой папа.
Перед смертью он надел на себя православный крест и сказал, улыбнувшись по-детски:
- Вот, освятил верой отцов.
После смерти папы я машинально продолжала выполнять данное им некогда поручение - вырезать для него из газет материалы об Украине. Как же горько мне было об этих вырезок, где превозносилась уния - от века «истинная», «исконная» вера украинцев.
Что ни издание, то многоголосый хорошо оплаченный крик: «Свободу униатам!» А про веревку забыли. Почему мы все забываем?
Фотогалерея:
